— Гвидо, подойди сюда на минутку, — окликнул комиссара Риццарди.

Брунетти повернулся, подошел и стал рядом с врачом, который, стоя на коленях, расстегнул рубашку на покойнике. На левом боку, примерно в пяти дюймах над талией, Брунетти увидел горизонтальную зубчатую по краям черту, кожа вокруг которой была странного серовато-синего цвета. Он опустился на колени рядом с Риццарди в холодную лужу, чтобы взглянуть на это поближе. Порез был длиной с его большой палец и, вероятно, потому, что тело долго пробыло в воде, теперь широко раскрылся.

— Это не турист, который напился и упал в канал, Гвидо.

Брунетти кивнул, молча соглашаясь.

— Чем можно было сделать вот такое? — спросил он, кивая на рану.

— Ножом. С широким лезвием. И тот, кто это сделал, был либо очень умел, либо очень удачлив.

— Почему? — спросил Брунетти.

— Мне бы не хотелось строить догадки. Сначала надо сделать вскрытие и исследовать все, как положено, — сказал Риццарди. — Однако, насколько я могу судить, удар был нанесен под таким углом, что лезвие прошло прямо к сердцу. Никаких ребер на пути. Ничего. Легкий удар, легкое нажатие, и он мертв. — И Риццарди повторил: — Тут либо умение, либо удача.

Брунетти видел только ширину раны; он понятия не имел о том, какой путь проделал нож внутри тела.

— А это не могло быть что-то еще? В смысле — кроме ножа?

— Не скажу точно, пока внимательно не исследую внутренние ткани, но вряд ли.

— Так может, если нож не дошел до сердца, парня утопили?

Риццарди сел на корточки, аккуратно подвернув под себя полы плаща, чтобы не замочить их в луже.

— Нет, это вряд ли. Если бы удар не попал в сердце, рана не помешала бы ему выбраться из воды.